Много лет назад, после того страшного дорожно-транспортного происшествия, я оказалась в больнице Афин: ослабленная, прикованная к койке, с многочисленными внутренними повреждениями и свежими швами. Я почти ничего не помню из тех дней, всё будто за пеленой разве что телефонные разговоры врачей, тихие шаги в коридоре, и то, как мой муж Христос стоял ссутулившись у стены, едва переводя дыхание. Свекровь моя, Мария Лазариду, взяла всё в свои руки документы, визиты, разговоры с врачами. Я не спорила, у меня не было сил.
В тот день, когда дверь в мою палату мягко отворилась, первой вошла она Мария, неся в руке что-то неприметное, а за ней держала за руку моего маленького Димитра, сынка с огромными черными глазами. Он выглядел слишком серьезным для своих пяти лет, будто знал: здесь нельзя ни говорить громко, ни смеяться.
Мария поставила его рядом с кроватью, изобразила неуклюжую улыбку, заговорила дежурной фразой: «Только на минутку, чтобы он не переживал». Отошла к окну и, задорно оглядевшись, будто дала нам пожить наедине.
Димитрис аккуратно забрался ко мне на кровать, устроился, протянул бутылочку с апельсиновым соком такой яркой, будто её только что выжали на центральном рынке Панорму. Я протянула к ней руку, чувствуя, как дрожат мои пальцы.
Он наклонился ко мне, прикрыв рот ладонью, и шепнул, чтобы никто не расслышал:
Η γιαγιά είπε να το πιείς, αν θέλω καινούργια και πιο όμορφη μαμά… Αλλά μου ζήτησε να μην πω τίποτα άλλο.
Я окаменела. Сок показался слишком холодным, слишком ярким и определённо не больничного происхождения. В палате вдруг стало жарко, мне даже послышался тяжелый выдох Христоса у двери. Мария всё ещё смотрела в окно, но я почти кожей чувствовала её пристальное внимание.
Я осторожно опустила бутылку на одеяло и едва заметно вылила её содержимое в маленькую урну возле кровати, прикинувшись, будто выпила. В ту же ночь я пообещала себе узнать правду что же за сок такой дала Мария и зачем использовала для этого моего сына.
Когда они ушли, я долго разглядывала пустую бутылочку. После аварии у меня были свежие внутренние повреждения, значительная потеря крови. Врачи всё время повторяли: «Ό,τι πάρεις, μόνο υπό επίβλεψη. Ακόμα και βότανα ή χυμούςπολύ επικίνδυνα.»
Утром, не поднимая шума, я попросила дежурного врача спокойного и отзывчивого доктор Андреаса проверить остатки сока. Без лишних слов, просто, объяснив, что хочу быть уверена.
Ответ принесли вечером.
В том апельсиновом соке были препараты, разжижающие кровь, вызывающие сильное кровотечение. Для здорового ничего страшного. Но для меня, с недавними операциями Знаю: это почти верная смерть от внутреннего кровотечения, непредвиденные осложнения, в греческой больнице такое не редкость.
Врач долго молчал, потом тихо спросил, кто принёс мне напиток. Я ответила честно. Он закрыл карту и сказал тихим голосом: «Αν είχες πιει τη μισή ποσότητα, μπορεί να μην ήσουν τώρα εδώ.»
Я вдруг поняла: Мария прекрасно знала о моём состоянии она сама расспрашивала врачей, ходила по кабинетам, делала вид, что заботится. Она знала, чего мне нельзя. Всё стало на свои места и то, как она смотрела на меня, и то, как дала сыну бутылку, и почему ему велела молчать.
Когда вечером вернулся Христос, я показала ему заключение. Он долго читал, потом смотрел на меня, как будто видел впервые.
Είπε πως είναι σκέτος χυμός για να ανακτήσεις δυνάμεις, попытался вымолвить он.
Я ничего не сказала. Потому что в тот момент уже знала: когда я выйду из больницы, я буду не просто ранена. Я стану женщиной, которая больше никому не позволит подойти слишком близко.
