Он склонился над овчаркой под кипарисом. Она посмотрела на него тяжелым, полным смирения взглядом, моргая в тени утреннего солнца, и отвернулась в сторону, где виднелся сухой акрополь. Надежда покинула её давным-давно, ведь она знала людей слишком хорошо здесь, среди разбитых плит и солёного воздуха.
Горожане в Афинах называли их просто: «σκυλοπαρέα» собачья компания. Но Георгиос, живущий в доме рядом с площадью, поправлял: «Это не банда. Это пять собак, выживших вместе.» Он знал каждую по имени; главной была седа овчарка когда-то домашняя, с кушаком старого ошейника. Забытая в переезде где-то между Пирейским вокзалом и тревожной улицей, она сплотила остальных: направляла, грела их ночами, держала целостность этого маленького семейства уличных собак под свист ветра с Эгейского моря.
Георгиос подкармливал их по дороге в бакалико утром, вечером после работы на стройке. Каждый раз, когда его шаги раздавались по булыжной мостовой, пять хвостов кого колечком, кого уныло по асфальту начинали бешено вращаться, как легкие флюгеры. В глазах их незамутненная тахара, доверие и какая-то детская эλπίδα.
На что надеется пес, когда его однажды выбросили умирать на афинской улице? Но эти пятеро надеялись, верили, любили, как только могут собаки. Георгиос никогда не приходил с пустыми руками они ждали. И всегда дождались.
Но в то прохладное утро его встретили только четверо, суетливо озираясь на безмолвный конец улицы, куда убегали ржавые трамвайные рельсы. Георгиос сразу понял: случилась беда.
С тяжёлым вздохом он набрал начальницу в офисе и объяснил: опоздает.
На окраине Кифисии, в спаленом квартале, под цветущей бугенвиллией, лежала старая собака, серая как античная статуя. Её сбила машина здесь часто водители летят, не видя жёлтых полос. На этот раз ей не повезло.
Четыре собаки тоскливо выли, терлись о руки Георгиоса: он был единственным, кому они верили.
Он тихо наклонился к овчарке, посмотрел в её глаза, полные слёз, и спокойно спросил:
Πονάς πολύ, κορίτσι μου; (Больно тебе, девочка?)
Взяв телефон, он упросил о выходном, подогнал старенький Fiat и осторожно перенёс овчарку на заднее сиденье. Остальные четверо скакали следом, будто благодарили шершавыми языками и прыжками.
В клинике на Колонаки ветеринар Деспина осмотрела и, покачав головой, прошептала:
Не знаю, Георгиос. Очень много переломов… Лучше бы отпустить. Лечение встанет в двести евро, а шанс невелик.
Но шанс есть? спросил он.
Шанс есть всегда, задумчиво ответила Деспина, но страдать будет много, αξίζει; (стоит ли?)
Для неё да, твёрдо ответил Георгиос. Иначе как я глядеть буду в глаза тем, кто её ждёт?
Доктор склонила голову κι άρχισε η θεραπεία.
Через неделю Георгиос вернулся с овчаркой домой. Всё это время четыре пса дремали у его калитки, сторожа каждую машину во дворе. Стоило ей вылезти щенячий визг на весь квартал заглушил даже утренний лай.
Он внёс её в синий дом, а потом вышел к остальным, объявив дугой речью, что теперь дом это ответственность, и привычная жизнь на улице осталась в прошлом. Собаки смотрели, словно понимали: даже мир в Афинах умеет меняться.
Λοιπόν; Τι περιμένετε; Μπείτε μέσα! (Ну что, чего ждёте? Заходите!)
И распахнул им ворота.
Овчарка пошла на поправку с удивительной скоростью. Она всё время пыталась подняться к друзьям, но Георгиос зорко следил, чтобы она не перенапрягалась. Как только лапы снова стали крепкими, он купил ей ошейник с позолотой и маленьким звенящим κουδουνάκι совсем как детям в праздник.
Теперь он выходил из дома раньше всех, шёл по пустой улице, держа на поводках пятерых собак: четыре беспокойных малютки, кто с кудрявым хвостом-бубликом, и одну седую овчарку с золотым ошейником, где звенел маленький колокольчик.
Видели бы вы их взгляд! Теперь у них был дом. А у овчарки ошейник. Она шла гордо, будто новый коридор Акрополя открыли специально для неё.
Вам не понять ведь у вас никогда не было такого κουδουνάκι. Но любая собака знает: так ходят только те, кого уважают.
Так и двигались они сквозь дрёму афинского утра: человек, который не прошёл мимо, и пятеро собак, не утративших надежды μες σε έναν κόσμο που ξεχνά την αγάπη.
Радовались чему именно, трудно сказать. Может, тому, что вместе. Может, солнцу над холмами. Может потому, что даже если весь мир рушится, всё-таки осталась ещё любовь.
И когда смотришь в их глаза, вдруг понимаешь: пока существую такие глаза τίποτα δε χάθηκε. Ничто не потеряно.
